Записная книжка (о современниках, о Горьком)

Записная книжка (о современниках, о Горьком)

То, что я стал писателем, вышло, мне кажется, как-то само собой, без всяких моих решений на этот счет, определилось так рано и незаметно, как это бывает только у тех, кому что-нибудь «на роду написано». Хорошо сказано, что человек делается тем, о чем он думает. Но все-таки это не решает вопроса, почему один думает об одном, а другой о другом. От некоторых писателей я не раз слышал, что они стали писателями случайно. Не думаю, что это совсем так, но все-таки могу представить их и не писателями, а вот самого себя не представляю. Были во мне с детства большие склонности к музыке, к живописи, к ваянию. Мой домашний воспитатель играл на скрипке, рисовал акварелью — и я и до сих пор помню какое-то совсем особенное волнение, с которым я брал в руки его скрипку или пачкал бумагу красками. В уездном городе, где я учился в гимназии, я одно время жил у ваятеля всего того, что требуется для кладбищенских памятников, — и целую зиму, каждую свободную минуту мял глину, лепил из нее то лик Христа, то череп Адама и даже достиг вскоре таких успехов, что хозяин иногда пользовался моими черепами, и они попадали на чугунные кладбищенские кресты в изножья распятий, где, верно, и теперь еще пребывают. Почему же все-таки не стал я ни музыкантом, ни ваятелем, ни живописцем?

* * *

Помню те необыкновенные чувства, которые я испытал однажды, стоя в Страстном монастыре, в Москве, возле сына Пушкина, не сводя глаз с его небольшой и очень сухой, легкой старческой фигуры в нарядной гусарской генеральской форме, с его белой курчавой головы, резко белых, чрезвычайно худых рук с костлявыми, тонкими пальцами и длинными, острыми ногтями.

* * *

Печататься я начал в конце восьмидесятых годов. Современниками моими были тогда люди очень разнообразные: Григорович, Толстой, Щедрин, Лесков, Глеб Успенский, Эртель, Гаршин, Чехов, Короленко, Вл. Соловьев, Фет, Майков, Полонский, Надсон, Минский, Фофанов, Мережковский… Декаденты и символисты, появившиеся через несколько лет после того, утверждали, что в восьмидесятые годы русская литература «зашла в тупик», стала чахнуть, сереть, ничего не знала, кроме реализма, протокольного описывания действительности… Отчасти эти утверждения простительны: тут декаденты и символисты были верны давним нравам русской жизни, каждое десятилетие которой всегда имело своих собственных героев, в свой срок неизменно притязавших на исключительное право быть «солью земли», эру начинавших только с самих себя. Но правильны ли эти утверждения? Давно ли перед тем появились, например, «Братья Карамазовы», «Клара Милич», «Песнь торжествующей любви»? Так ли уж реалистичны были печатавшиеся тогда «Вечерние огни» Фета, стихи Вл. Соловьева? Можно ли назвать серыми появлявшиеся в ту пору лучшие вещи Лескова, не говоря уже о Толстом, о «Смерти Ивана Ильича», «Крейцеровой сонате»? И так ли уж были не новы — и по духу и по форме, — как раз в те дни выступившие Гаршин, Чехов?

* * *

В ранней молодости я жил в деревне, вдали от столиц. Лет двадцати попал в первый раз на несколько дней в Москву и решил воспользоваться случаем хоть на минуту заглянуть в литературный мир. Заглянуть было трудно, — пойти к кому-нибудь из известных писателей я стеснялся. Спросят: что вам угодно, молодой человек? и что я тогда отвечу? Подумав, я решил ограничиться пока посещением редакции «Русской мысли». Неловко казалось явиться даже и туда. Но все-таки я отважился: ведь я уже был в ту пору сотрудником «Недели», «Северного вестника». Однако, оказалось, что я даже и представить себе не мог, какие бывают иногда нелепые визиты. Шел я, конечно, не очень спокойно, однако вошел в прихожую довольно смело и даже излишне громко предложил слуге передать мою визитную карточку «господину редактору», как вдруг из приемной почти выбежал прямо на меня какой-то бородатый, плотный господин: в поднятой руке у него торчало перо, поднятые ноздри зияли, очки блестели грозно и в то же время испуганно:

— Стихи? — крикнул он, не давши мне даже слова вымолвить, — и замотал на меня своими обеими короткими руками, точно ластами: нет, нет, у нас запас стихов на целых девять лет!

Почему запаслась тогда «Русская мысль» стихами на девять лет, а не на десять, например, до сих пор не понимаю. Но все равно, — вышло все-таки так, что дело мое совсем не удалось. Я сделал еще одну попытку — отправился еще в одну редакцию. Но вышло еще хуже, — очень похоже на встречу одного известного русского поэта с Метерлинком, о которой сам поэт рассказывал мне приблизительно в таких выражениях:

— Художественный театр готовился ставить «Синюю птицу» и просил меня, ехавшего как раз тогда за границу, заехать к Метерлинку, спросить его, как он сам представляет себе постановку этой вещи. Я с удовольствием согласился, но когда явился в дом Метерлинка, неожиданно нарвался на что-то совершенно дикое. Во-первых, звонил чуть не целый час. Во-вторых, когда, наконец, дозвонился, мне отворила какая-то древняя мегера, загородившая мне порог какой-то мерзкой сказочной преградой. И в-третьих, когда я наконец эту преграду все-таки преступил, то предо мной предстала такая картина: совершенно пустая комната, посредине стоит всего-навсего один стул, возле стула сам Метерлинк, а на стуле сидит толстая собака. Я кланяюсь, называю себя, Метерлинк молчит и молча глядит на меня, а собака начинает рычать. Во мне закипает страстное желание сбросить эту гадину со стула на пол и отчитать хозяина за его негостеприимство, но я сдерживаю себя и кратко излагаю причину своего визита. Метерлинк молчит по-прежнему, а собака начинает уже клокотать, захлебываться от рычания. «Будьте же добры, — говорю я тогда уже совсем резко, — соблаговолите мне сказать, что вы думаете о постановке вашей пьесы?». И он наконец отверзает уста: «Ровно ничего не думаю. До свиданья». Я выскочил от него со стремительностью пули и с бешенством кобры!

* * *

До 94-го года я не видел ни одного настоящего писателя и вообще совсем был чужд литературному миру. Зато начались мои литературные встречи не более, ни менее, как с Толстого. Я увидел его впервые в январе 94-го года. И с того времени знакомства мои с писателями стали быстро увеличиваться. Через год после того я поехал в Петербург и познакомился там с Михайловским, Кривенко, т. е. с редакцией «Русского богатства», уже печатавшего тогда мои первые рассказы, побывал у поэта Жемчужникова, — он перед тем переписывался со мной, печатая мои стихи в «Вестнике Европы», — и даже видел живого Григоровича, а приехав из Петербурга в Москву, сделал еще много знакомств: с Златовратским, Эртелем, Чеховым, Бальмонтом, Брюсовым, Емельяновым-Коханским, Коневским, Добролюбовым, Лохвицкой… Обилие знакомств оказалось богатейшее, смесь — удивительная. Я увидел сразу целых четыре литературных эпохи: с одной стороны Григорович, Жемчужников, Толстой; с другой — редакция «Русского богатства», Златовратский и ему подобные; с третьей — Эртель, Чехов, а с четвертой — те самые служители «новой красоты», которые, по слову Мережковского, уже «преступали все законы, нарушали все черты».

Все это произошло в течение какого-нибудь одного года. И все это повело к тому, что как-то сразу связалась с тех пор моя жизнь с жизнью литературной среды, а вскоре — во второй приезд в Петербург — эта связь еще более упрочилась, круг моих литературных знакомств и впечатлений еще более расширился. Тут я узнал еще много новых лиц: познакомился с некоторыми молодыми поэтами из плеяды Фофанова, — самого Фофанова, к сожалению, не видал, — с Сологубом, с редакцией «Современного мира», вернее, с домом А. А. Давыдовой, издательницы этого журнала, у которой когда-то совсем своими людьми были и многие знаменитые писатели, — в числе их сам Гончаров, — и некоторые либеральные великие князья, и Крамской, и Рубинштейны, потом с ее зятем Туган-Барановским, входившим тогда в большую славу вместе со Струве, встречался с Маминым-Сибиряковым, с Вас. Ив. Немировичем-Данченко, со столпом народничества Воронцовым, ведшим тогда ожесточенную борьбу со Струве и с Туганом-Барановским, которого он, Воронцов, в своих полемических статьях неизменно называл с самой язвительной вежливостью «Господин Туган», потом с тощим и удивительно страстным Волынским, ярым врагом Михайловского, как раз в эту пору возвестившим нарождение в мире «новых мозговых линий», над которыми Михайловский всячески и жестоко издевался… Среди всего этого смешения лиц, кажется, один неутомимо-жизнерадостный Немирович-Данченко не принадлежал ни к какой партии, на всех и на все поглядывал любезно и благодушно. Уж на что был спокоен, не склонен к спорам вечно сосавший свою трубочку Мамин, а и тот не чужд был некоторых пристрастий и довольно ядовито пускал иногда про Волынского:

— Что с него взять, — это, мне кажется, именно про него говорит одна купчиха у Лейкина: Миазма мелкопитающая…

Или про всю редакцию «Северного вестника»:

Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей…

Но, повторяю, кажется, только один Немирович не беспокоился.

— Все вздор, — сказал он мне однажды. — Одно не вздор: надо писать и еще писать. Вот вы, молодые писатели, — на вас просто смотреть жалко: прикасаетесь к бумаге с такой робостью, точно кошка перебегает через дорогу после дождя. А надо так: купил 480 листов, то есть полную десть этой самой бумаги, сел — и ни с места, пока не исписал до единого…

Мои личные впечатления от всех этих петербургских встреч были, конечно, очень резки, а в общем образовывали даже нечто нелепое. Какие в самом деле крайности! От Григоровича и Жемчужникова до Сологуба, например! И то же было и в Москве, где я встречал то Гольцева и прочих членов редакции «Русской мысли», то поэтов самоучек, — их и тогда было в Москве большое количество, — то писателей-народников, — например, Златовратского, — то декадентов и символистов. Когда я заходил к Златовратскому, он, по-толстовски хмуря свои косматые брови, — он вообще играл немного под Толстого, благодаря своему некоторому внешнему сходству с ним, — с шутливой ворчливостью говорил порой: «Мир-то, друзья мои, все-таки спасется только лаптем, что бы там не говорили господа марксисты!». А когда я виделся, например, с Бальмонтом, с Коневским, с Добролюбовым, то слышал речи, конечно, весьма далекие от лаптя. Златовратский из года в год жил в Гиршах, в своей маленькой квартирке с неизменными портретами Белинского, Чернышевского; он ходил, по-медвежьи покачиваясь, по своему прокуренному кабинетику в стоптанных войлочных туфлях, в ситцевой косоворотке, в низко спустившихся толстых штанах, на ходу делал машинкой папиросы, втыкая ее в грудь себе, и бормотал:

— Да, вот мечтаю нынешним летом опять поехать в Апрелевку, — знаете, это по Брянской дороге, всего час езды от Москвы, а благодать… Бог даст, опять рыбки половлю, по душам поговорю со старыми приятелями, — там у меня есть чудеснейшие мужики-соседи…

Златовратский раздраженно говорил:

— Да, вот пошли теперь эти марксисты, декаденты завелись какие-то… Все это, милый, эфемериды, накипь! Страшен сон, да милостив Бог!

А декаденты бредили альбатросами, Явой, Шотландией, гордо скандировали:

Мы — путники ночи беззвездной,
Искатели смутного рая!

В Москве эти «путники» появились как-то особенно внезапно и скандализировали публику гораздо резче, чем в Петербурге. Из песни слова не выкинешь, — опять напомню, кто именно поразил Москву первый: Емельянов-Коханский. Затем, как известно, поразил ее Брюсов. Емельянов-Коханский вскоре добровольно сошел со сцены: женился на купеческой дочери и сказал: «Довольно дурака валять!» Так точно и сказал одному нашему общему знакомому. Это был рослый, плотный малый, рыжий, в веснушках, с очень неглупым и наглым лицом. «Дурака валял» он совсем не так уж плохо, как это может показаться сначала. Мне думается, что он даже имел на начинающего Брюсова значительное влияние. А впоследствии ближайшими соратниками Брюсова были Коневской и Добролюбов. Коневской так и остался никому неизвестен, и, думаю, не без оснований. Брюсов, с неумеренностью, столь свойственной ему, иначе не называл его, как гением. А на деле это был просто больной и несчастный юноша. Вытертая студенческая тужурка, худые, широкие и совершенно деревянные плечи, лицо испитое, бледно-желтое, стоячие белесые глаза, рыжеватые слабые волосы… Говорил он мало и крайне невразумительно. Писал что-то очень напряженное, но еще более невразумительное. Не знаю, что из него вышло бы, — он внезапно умер от разрыва сердца, купаясь.

Так же внезапно погиб для литературы и Добролюбов. Но о нем почему-то некоторые помнят и до сих пор. Блок писал о нем:

Из неживого тумана
Вышло больное дитя…

Но что за «туман неживой» был в Москве в ту пору? Да и на дитя Добролюбов был не похож. Это был сутулый и даже слегка дюжий молодой человек с большим лицом, имевшим совершенное сходство с белой маской, из которой жутко чернели какие-то сказочно-восточные глаза. Один из друзей его детства рассказывает: «Мы вместе с ним росли и учились в Варшаве. По матери он был полуполяк, полуфранцуз. В детстве был помешан на играх в индейцев, был необыкновенно жив, страстен. Юношей сразу страшно изменился: стал какой-то мертвый, худой. Злоупотреблял наркотиками — курил опиум, жевал гашиш, прыскался каким-то острым индийским бальзамом. Основал „кружок декадентов“, издал книгу своих стихов: „Из книги Невидимой или Натура Натуранс“ с совершенно нечеловеческими строками какого-то четвертого измерения…» На меня лично Добролюбов сразу произвел вполне определенное впечатление: помешанный. Достаточно было взглянуть на него, когда он шел по улице: опасливо пробирается возле самой стены, глядит куда-то вкось, вся фигура тоже перекошенная, руки в черных перчатках, выставлены немного вперед… Как известно, он куда-то скрылся, — ушел, говорят, странствовать по России, в армяке, в лаптях, — и навсегда где-то пропал. Брюсов и его называл гениальным. Блок впоследствии — тоже. Почему собственно? Брюсов, со свойственной ему жаждой архива, описей, сделал опись всех его изданных и неизданных сочинений. Опись вышла очень невелика. Но в числе этих сочинений есть, например, такое:

«Опровержение Шопенгауэра и всех философов…»

О Горьком

Таковы были первые деятели новых дней русской литературы. В общем, литература того времени еще и знать их не хотела, как бы разделяла мнение Златовратского: «Ефемериды, накипь!». А про общество и говорить нечего. Общество жило тогда больше всего знаменитыми «бессмысленными мечтаниями», интересом к явным и тайным борцам против правительства, к неустанным распрям марксистов с народниками и все растущей силе первых. Для общества событиями в литературе были новые произведения Короленко, порой Чехова, — «Мужики», например, вызвали толки чуть не на несколько лет. К тому же близилось пришествие и других «властителей дум»: Горького, Скитальца, Андреева…

О Горьком, как это ни удивительно, до сих пор никто не имеет точного представления. Сказочна вообще судьба этого человека. Вот уже целых 35 лет мировой славы, совершенно беспримерной по незаслуженности, основанной на безмерно счастливом для ее носителя стечении не только политических, но и весьма многих других обстоятельств, — например, полной неосведомленности публики в его биографии. Конечно, талант, но вот до сих пор не нашлось никого, кто сказал бы наконец здраво и смело о том, что такое и какого рода этот талант, создавший, например, такую вещь, как «Песня о Соколе», — песня о том, как «высоко в горы вполз уж и лег там», а затем, ничуть не будучи от природы смертоносным гадом, все-таки ухитрился на смерть ужалить за что-то сокола, тоже почему-то очутившегося в этих горах…

Чрезвычайно помогла Горькому и его биография. Но опять: потрудился ли кто-нибудь точно узнать эту биографию? Все знают: «босяк, поднялся со дна моря народного…» Но никто, кажется, не знает довольно знаменательных строк, напечатанных в словаре Брокгауза: «Горький-Пешков, Алексей Максимович. Родился в 69-м году, в среде вполне буржуазной: отец — управляющий большой пароходной конторы, мать — дочь богатого купца красильщика…» Дальнейшее — никому в точности неведомо, основано только на автобиографии Горького, весьма подозрительной даже по одному своему стилю: «Грамоте — учился я у деда по псалтирю, потом, будучи поваренком на пароходе, у повара Смурого, человека сказочной силы, грубости и — нежности…» Чего стоит один этот сусальный, вечный горьковский образ! Но далее: «Смурый привил мне, дотоле люто ненавидевшему всякую печатную бумагу, свирепую страсть к чтению, и я до безумия стал зачитываться Некрасовым, журналом „Искра“, Успенским, Дюма… Из поварят попал я в садовники, поглощал классиков и литературу лубочную. В пятнадцать лет возымел свирепое желание учиться, поехать в Казань, простодушно полагая, что науки желающим даром преподаются. Но оказалось, что оное не принято, вследствие чего и поступил в крендельное заведение. Работая там, свел знакомство со студентами… А в девятнадцать лет пустил в себя пулю и, прохворав, сколько полагается, ожил, дабы приняться за коммерцию яблоками… В свое время был призван к отбыванию воинской повинности, но, когда обнаружилось, что дырявых не берут, поступил в письмоводители к адвокату Ланину, однако же вскоре почувствовал себя среди интеллигенции совсем не на своем месте и ушел бродить по югу России…»

В 92-ом году Горький напечатал в газете «Кавказ» свой первый рассказ «Макар Чудра», который, кстати сказать, начинается так: «Ветер разносил по степи задумчивую мелодию плеска набегавшей на берег волны… Мгла осенней ночи пугливо вздрагивала и пугливо отодвигалась от нас при вспышках костра, над которым возвышалась массивная фигура Макара Чудры, старого цыгана. Полулежа в красивой, свободной и сильной позе, методически потягивал он из своей громадной трубки, выпускал изо рта и носа густые клубы дыма и говорил: „Ведома ли рабу воля широкая? Ширь степная понятна ли? Говор морской волны веселит ли ему сердце? Эге! Он, парень, раб!“» А через три года после того появился знаменитый «Челкаш». Уже давно шла о Горьком молва по интеллигенции, уже многие зачитывались и «Макаром Чудрой» и последующими созданиями горьковского пера: «Емельян Пиляй», «Дед Архип и Ленька»… Уже славился кроме того, Горький сатирами, — например, «О чиже, любителе истины, и о дятле, который лгал», — был известен, как фельетонист, ибо писал и фельетоны (в «Самарской газете»), подписываясь так: «Иегудиил Хламида». Но вот появился «Челкаш»…

Как раз к этой поре и относятся мои первые сведения о нем: в Полтаве, куда я тогда приезжал порой, прошел вдруг слух: «Под Кобеляками поселился молодой писатель Горький. Фигура удивительно красочная. Ражий детина в широчайшей крылатке, в шляпе, вот с этакими полями и с пудовой суковатой дубинкой в руке…» А познакомились мы с Горьким весной 99-го года. Было это так. — Приезжаю в Ялту, иду как-то по набережной и вижу: навстречу идет с кем-то Чехов, закрывается газетой, не то от солнца, не то от этого кого-то, идущего рядом с ним, что-то басом гудящего и все время высоко взмахивающего руками из своей крылатки. Здороваюсь с Чеховым, он говорит: «Познакомьтесь, Горький». Знакомлюсь, гляжу и убеждаюсь, что в Полтаве описывали его отчасти правильно: и крылатка, и вот этакая шляпа, и дубинка. Только не детина и не ражий, а просто высокий и несколько сутулый, рыжий парень с зеленоватыми, быстрыми и уклончивыми глазками, с утиным носом в веснушках, с широкими ноздрями и желтыми усиками, которые он, покашливая, все поглаживает большими пальцами: немножко поплюет на них и погладит. Пошли дальше, он закурил, крепко затянулся и тотчас же опять загудел и стал взмахивать руками. Быстро выкурив папиросу, пустил в ее мундштук слюны, чтобы загасить окурок, бросил его и продолжал говорить, изредка быстро взглядывая на Чехова, стараясь уловить его впечатление. Говорил он громко, якобы от всей души, с жаром и все образами и все с героическими восклицаниями, нарочито грубоватыми, первобытными. Это был бесконечно длинный и бесконечно скучный рассказ о каких-то волжских богачах из купцов и мужиков, — скучный прежде всего по своему однообразию и по своей гиперболичности, — все эти богачи были совершенно былинные исполины, — а кроме того и по неумеренности, образности и пафоса. Чехов почти не слушал. Но Горький все говорил и говорил…

Примечания

Иллюстрированная Россия. — 1930. — № 21. — 17 мая. — С. 1–2, 4, 6; № 22. - 24 мая. — С. 6, 8; № 23. - 31 мая. — С. 1–2.

Мой домашний воспитатель… — Н. О. Ромашков. См. коммент. на с. 592.

В уездном городе, где я учился в гимназии… — в Ельце.

Помню те необыкновенные чувства, которые я испытал однажды, стоя… возле сына Пушкина… — речь идет о старшем сыне А. С. Пушкина Александре (1833–1914).

…каждое десятилетие… всегда имело своих собственных героев, в свой срок неизменно притязавших на исключительное право быть «солью земли»… — «соль земли» — выражение из Евангелия, слова Иисуса ученикам: «Вы — соль земли» (Матф., 5: 13).

«Братья Карамазовы» — роман Ф. М. Достоевского.

«Клара Милич» — повесть И. С. Тургенева 1883 г. Полное название ее «После смерти (Клара Милич)».

«Песнь торжествующей любви» — рассказ И. С. Тургенева (1881)

«Вечерние огни» — общее название четырех последних прижизненных сборников стихотворений А. А. Фета (1883, 1885, 1889 и 1891 гг.)

«Смерть Ивана Ильича» — повесть Л. Н. Толстого (1884–1886).

«Крейцерова соната» — повесть Л. Н. Толстого (1887–1889).

«Русская мысль» — научный, литературный и политический ежемесячный журнал. Издавался в Москве в 1880–1918 гг. Основан был В. М. Лавровым. До 1885 г. придерживался славянофильской, затем с приходом в качестве редактора Виктора Александровича Гольцева (1850–1906) — умеренно либеральной, пронароднической ориентации. В журнале сотрудничали Чехов, Г. Успенский, Златовратский, Боборыкин, Короленко. После закрытия «Отечественных записок» в «Русской мысли» печатались Гаршин, Плещеев, Чернышевский. Позже — Гарин-Михайловский, Горький, Мамин-Сибиряк, Мережковский. Бунин начал печататься в журнале с 1901 г., в № 6 (июнь) было опубликовано стихотворение «Высоко в просторе неба…».

…очень похоже на встречу одного известного русского поэта с Метерлинком… — поэт, о котором идет речь, — Бальмонт. (См. рассказ о том же эпизоде у Н. А. Тэффи в ее воспоминаниях «Бальмонт» // Тэффи Н. Смешное в печальном. — М., 1992. — С. 443).

Метерлинк Морис (1862–1949) — бельгийский писатель-декадент, основатель драматургии символизма. «Синяя птица» (1908) — одна из самых известных его пьес, право первой постановки которой он предоставил Московскому Художественному театру.

Я увидел его впервые в январе 94-го года. — Бунин посетил Л. Н. Толстого в один из дней между 4 и 8 января 1894 г. 4 января он писал В. В. Пащенко: «У Льва Николаевича еще не был. Сегодня или к нему, или в итальянскую оперу… В Москве пробуду числа до 8-го». (Цит. по кн.: Бабореко А. К. И. А. Бунин. — С. 42).,

Лохвицкая Мирра (Мария Александровна, 1869–1905) — поэтесса, дважды награждена Пушкинской премией, сестра Н. А. Тэффи.

…во второй приезд в Петербург… — Бунин приехал в Петербург во второй раз 30 октября 1896 г. и пробыл там до января 1897 г.

…с редакцией «Современного мира», вернее, с домом А. А. Давыдовой, издательницы этого журнала… — Александра Аркадьевна Давыдова (урожд. Горжанская, 1848–1902) являлась издательницей петербургского ежемесячного литературного и научно-популярного журнала «Мир Божий» (основан ею 13 декабря 1891 г.) Журнал был популярен в демократических кругах, в нем печатались Горький, Мамин-Сибиряк, Куприн и др. Спустя 4 года после ее смерти, после того, как в августе 1906 г. «Мир Божий» поместил статью о Выборгском восстании, журнал был закрыт. Но редакция получила разрешение на издание журнала с новой программой, и с октября 1906 г. журнал возобновился под названием «Современный мир». Редактировала его приемная дочь А. А. Давыдовой М. К. Куприна-Иорданская (1881–1966), первая жена А. И. Куприна.

Туган-Барановский Михаил Иванович (1865–1919) — профессор политэкономии, историк, один из представителей «легального марксизма». Муж Лидии Карловны — старшей дочери А-А. Давыдовой.

…встречался с Маминым-Сибиряковым — Мамин-Сибиряк (наст. фамилия — Мамин) Дмитрий Наркисович (1852–1912) — писатель-реалист.

Немирович-Данченко Василий Иванович(1848–1936) — беллетрист, брат Владимира Ивановича Немировича-Данченко.

Воронцов Василий Павлович (1847–1918) — экономист, социолог, по профессии врач, представитель либеральных народников, выступал против русских марксистов.

Волынский Аким Львович (настоящая фамилия Флексер, 1863–1926) — критик и искусствовед, постоянный сотрудник, а затем фактический руководитель петербургского журнала «Северный вестник» (1885–1898), на страницах которого в 1890–1895 гг. выступил со статьями о «русских критиках», восстав против материалистических основ в критике Белинского и Чернышевского, в защиту идеалистической эстетики. Н. К. Михайловский отзывался на статьи Волынского рядом полемических выступлений («О новых мозговых линиях», «О г. Волынском и скандалистах вообще» и т. д.).

Лейкин Николай Александрович (1841–1906) — писатель-юморист, изображавший быт петербургских купцов и мещан, редактор-издатель журнала «Осколки».

Там на неведомых дорожках… — из поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила».

Гольцев В. А. — см. коммент. на с. 598.

А декаденты бредили альбатросами… — Имеется в виду стихотворение К. Бальмонта «Альбатрос» («Над пустыней ночною морей альбатрос одинокий…») из цикла «Безветрие» («Горящие здания», 1900).

Мы — путники ночи беззвездной… — из стихотворения В. Брюсова «Свиваются бледные тени…» (1895).

Добролюбов Александр Михайлович (1876–1945) — поэт, в чьем творчестве декадентские настроения (проповедь «красоты смерти», «магизма», «демонизма» и т. п.) сменялись поисками христианских ценностей и сектантским самоотречением. В начале 1900-х годов порвал с цивилизованной жизнью и ушел в странствия среди сектантов.

…издал книгу своих стихов: «Из книги Невидимой или Натура Натуранс» — Бунин соединил здесь название двух сборников Добролюбова: «Natura naturans. Natura naturata» («Природа порождающая. Природа порожденная»; СПб., 1895) и «Из книги невидимой» (М., 1905).

Общество жило тогда больше всего знаменитыми «бессмысленными мечтаниями»… — слова Николая II из его речи 1895 г. к представителям дворянства. В тексте написанной для императора речи было так: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся несбыточными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель». Николай II читал речь по записке, вложенной в барашковую шапку, которую он держал в руках, и от волнения вместо «несбыточными мечтаниями» произнес «бессмысленными мечтаниями» (Николай II: Материалы для характеристики личности и царствования. — М., 1917.— С. 56–57). Фраза «бессмысленные мечтания» скоро приобрела большую популярность.

…«Мужики», например, вызвали толки чуть не на несколько лет… — «Мужики» — повесть А. П. Чехова, опубликованная впервые в «Русской мысли» (1897. — № 4. — С. 167–194). См., например, рецензии: Фингала (И. Н. Потапенко) О критиках и мужиках (Новое время. — 1897. — 20 апр. (№ 7594)), И. Н. Игнатова «„Мужики“, рассказ А. П. Чехова» (Русские ведомости. — 1897. — 19 апр. (№ 106)), М. О. Меньшикова «Три стихии» (Книжки Недели. — 1900. — № 3. — С. 205), П. Б. Струве «Мужики» г. Чехова (Новое слово. — 1897. — № 8 (май, отд. II), А. И. Богдановича «Критические заметки» (Мир Божий. — 1897. — № 6 (отд. II). — С. 1), Д. Овсянико-Куликовский «А. П. Чехов» (Журнал для всех. — 1899. — № 2. — С. 136–137) и многие другие. Итог полемике подводил А. М. Скабичевский статьей «Мужик в русской беллетристике (1847–1897)» (Русская мысль. — 1899. - № 4 (отд. II). — С. 1–26; № 5 (отд. II). — С. 103–131).

К тому же близилось пришествие и других «властителей дум»… — «Властитель дум» — выражение из стихотворения А. С. Пушкина «К морю» (1825), в котором поэт назвал «властителями дум» Наполеона и Байрона.

…какого рода этот талант, создавший, например, такую вещь, как «Песня о Соколе»… — Бунин неверно пересказывает сюжет «Песни о Соколе» (1895–1899) Горького. Уж не жалил Сокола, а предложил ему броситься с края ущелья: «Быть может, крылья тебя поднимут, и поживешь еще немного в твоей стихии». См. в воспоминаниях И. А. Груздева: «Очень примечательно, что Горький ничего не ответил на это злобное выступление своего былого соратника по „Знанию“, хотя изобличить инсинуацию было проще простого. Видимо, сохранилось уважение к прошлым заслугам Бунина-писателя» (Груздев И. Мои встречи и переписка с А. М. Горьким // Звезда. — 1961. — № 1. — С. 173).

«Горький-Пешков, Алексей Максимович. Родился в 69-м году…» — ссылаясь на словарь, Бунин ошибочно называет год рождения Горького. В словаре Брокгауза и Ефрона год назван верно (1868), а дата ошибочно (14 марта). На самом деле Горький родился 16 (28) марта 1868 г. Биография Горького в статье С. Венгерова из словаря Брокгауза и Ефрона начинается так: «По своему происхождению Г. отнюдь не принадлежит к тем отбросам общества, певцом которых он выступил в литературе. Апологет босячества вышел из вполне буржуазной среды. Рано умерший отец его из обойщиков выбился в управляющие большой пароходной конторы; дед со стороны матери, Каширин, был богатым красильщиком. В 7 лет Г. остался круглым сиротой, а дед начал разоряться, и для заброшенного, почти не знавшего ласки мальчика наступила та эпопея скитаний и тяжелых невзгод, которая побудила его избрать символический псевдоним Горького» (Новый энциклопедический словарь. — СПб.: Брокгауз и Ефрон, б. г. — Т. 14. — С. 351). Далее Бунин вольно пересказывает автобиографию Горького по статье Д. Городецкого «Два портрета» (Семья. — 1899. — № 36. — 5 сент.).

Уже славился, кроме того, Горький сатирами, — например, «О чиже, любителе истины, и о дятле, который лгал»… — Бунин искажает название сказочной аллегории Горького «О Чиже, который лгал, и о Дятле — любителе истины», впервые напечатанной в казанской газете «Волжский вестник» 4 сентября 1893 года и замеченной В. Г. Короленко.

…был известен как фельетонист… — Горький вел раздел фельетонов в «Самарской газете» в течение 1895–1896 гг.

…в Полтаве, куда я тогда приезжал порой, прошел вдруг слух: «Под Кобеляками поселился молодой писатель Горький…» — Горький поселяется в селе Мануйловка Полтавской губернии весной 1897 г., где отдыхает и устраивает деревенский театр, участвуя в нем в качестве актера и режиссера.

А познакомились мы с Горьким весной 99-го года… — Е. П. Пешкова сообщает, что первая встреча Бунина и Горького произошла у витрины книжного магазина И. А. Синани, услугами которого часто пользовался Чехов и который был своего рода клубом писателей, артистов и художников, приезжающих в Ялту (Пешкова Е. П. Воспоминания // Лит. наследство. — Т. 84: Иван Бунин: В 2 кн. — Кн. 2). См. об этом также в статье «Горький» (с. 411 наст. изд.).

© 2000- NIV