Устами Буниных
1912 - 1914 гг.

1912

[Конспект В. Н.: ]

Новый год встречали у Горьких (русский). Ян читал "Веселый двор".

[Сохранились письма Бунина П. А. Нилусу (и Е. Буковецкому): ]

4 Янв. 1912 (ст. стиля)1:

Дорогие друзья, Вы смолкли - крепко, как перепела, когда погорит заря и потянет ночным ветром: сколько ни трюкай - ни звука в ответ. А я уже беспокоюсь: ну, ты-то, Евгений, вообще редко пишешь, а вот Петр - что с ним сделалось? Видел недавно сон какой-то про него, истолковал его дурно - и хотел было послать телеграмму. Где Вы, как живете? Я свою жизнь и труды свои описывал, теперь нового у меня только то, что отлучались мы с Капри на двое суток - были в Неаполе, Пуцуоли, Помпее и Соренто и дьявольски устали и испортили желудки. Теперь снова уселись на Капри за работу. Но прохладней стало, завертывает иногда дождь с ветром, приходит в голову, не удрать-ли отсюда недельки через две-три? В Египет, например? Ничего еще не знаю, но мысли бродят. [...] Не знаешь-ли, Петр, о "Екатеринославе" чего-нибудь? [...]

[Открытка от 21 (8) Янв. 1912: ]

Ужели Вы так сошли с ума на гравюрах, что и не читали двух томов Толстого? А если да - то что скажете? Я порою не нахожу слов для выражения телячьего восторга! В Русских изданиях страсть сколько выпущено - я читал берлинские. [...]

[Открытка, почтовый штемпель 20. 2.12: ]

[...] Живем по прежнему - в работе. Я написал еще рассказ - развратный. [...]

[За февраль, как сказано в дневничке В. Н., Бунин написал: "Игнат", "Захар Воробьев".

Март: Возвращение домой. Неаполь. Бриндизи, австрийский пароход, Котору, Патрас, Афины. Неделя в Афинах. Путь в Константинополь. Астма у Коли. Одесса. Лондонская гостиница. Батистини. Грациэлла2. Куровские. Грузинский. Ценовский, ресторан Кузнецова.

Апрель: Мое возвращение в Москву. [...] "Среда" - "Веселый двор". - Успех большой.

В мае возобновляются дневниковые записи Бунина: ]

9 Мая 1912 г.

Юлий, Митя и я ездили в Симонов монастырь.

Потом в 5-ом часу были у Тестова. Говорили о Тимковском, о его вечной молчаливой неприязни к жизни. Об этом стоит подумать для рассказа.

Ресторан был совершенно пустой. И вдруг - только для нас одних - развеселый звон и грохот, кэк-уок.

19 Мая. Глотово (Васильевское).

Приехали позавчера.

Пробыли по пути пять часов в Орле у Маши3. Тяжело и грустно. Милая, старалась угостить нас. Для нас чистые салфеточки, грубые, серые; дети в новых штанишках.

Орел поразил убожеством, заброшенностью. Везде засохшая грязь, теплый ветер несет ужасную пыль. Конка - нечто совершенно восточное. Скучная жара.

От Орла - новизна знакомых впечатлений, поля, деревни, все родное, какое-то особенное, орловское; мужики с замученными скукой лицами. Откуда эта мука скуки, недовольства всем? На всем земном шаре нигде нет этого.

В сумерках по Измалкову. У одной избы стоял мужик - огромный, с очень обвислыми плечами, с длинной шеей, в каком-то высоком шлыке. Точно пятнадцатое столетие. Глушь, тишина, земля.

Вчера перед вечером небольшой теплый дождь на сухую сизую землю, на фиолетовые дороги, на бледную, еще нежную, мягкую зелень сада. Ночью дождь обломный. Встал больным. Глотово превратилось в грязную, темную яму. После обеда пошли задами на кладбище. Возвращались по страшной грязи по деревне. Мужик покупал на улице у торгаша овечьи ножницы. Долго, долго пробовал, оглядывал, торгаш (конечно, потому, что надул в цене) очень советовал смазывать салом.

Мужик опять точно из древности, с густой круглой бородой и круглой густой шапкой волос; верно, ходил еще в извоз, плел лапти, пристукивал их кочетыгом при лучине.

Перед вечером пошли на луг, на мельницу. Там Абакумов со своими ястребиными глазами (много есть мужиков, похожих на Удельных Великих Князей). Пришел странник (березовский мужик). Вошел, не глядя ни на кого, и прямо заорал:

Придет время,
Потрясется земля и небо,
Все камушки распадутся,
Престолы Господни нарушатся,
Солнце с месяцем примеркнут,
И пропустит Господь огненную реку,
И поморит нас, тварь земную,
Михаил Архангял с небес сойдет,
И вострубит у трубы,
И возбудит всех мертвых от гроба,
И возглаголет:
Вот вы были-жили
Вольной волей,
В ранней обедне не бывали,
Поздние обедни прожирали:
Вот вам рай готовый, -
Огни невгасимые!
Тады мы к матери сырой земле припадаем
И слезно восплачем, возрыдаем.

(Я этот стих слыхал и раньше, немного иначе).

Потом долго сидел с нами, разговаривал. Оказывается, идет "по обещанию" в Белгород (ударение делает на "город"), к мощам, как ходил и в прошлом году, дал-же обещание потому, что был тяжко болен. Правда, человек слабый, все кашляет, борода сквозная, весь абрис челюсти виден. Сперва говорил благочестиво, потом проще, закурил. Абакумов оговорил его. Иван (его зовут Иваном) в ответ на это рассказал, почему надо курить, жечь табак: шла Богородица от Креста и плакала, и все цветы от слез Ее сохли, один табак остался; вот Бог и сказал - жгите его. Вообще, оказалось, любит поговорить. Во дворе у него хозяйствует брат, сам-же он по слабости здоровья даже не женился. Был гармонистом, то есть делал и чинил гармонии. Сидел в садах, на огородах. Разговор начал певуче, благочестиво, тоном душеспасительных листков, о том, что "душа в волнах, в забытищах".

Потом Иван зашел к нам и стал еще проще. Хвалился, что он так забавно может рассказывать и так много знает, что за ним, бывало, помещики лошадь присылали, и он по неделям живал в барских домах, все рассказывал. Прочитал, как слепые холстину просят:

Три сестры жили, три Марии Египетские были,
На три доли делили, то богаты были.
Одну долю отделили, незрящее тело прикрывали,
А другую долю отделили по тюрьмам темницам,
Третью долю отделили по церквам-соборам.
Не сокрашайте свое тело хорошим нарядом,
А сокрасьте свою душу усердным подаяньем.
Ето ваше подаяние будет на первом присутствии
Как свеча перед образом-Богом.
Не тогда подавать, когда соберемся помирать,
А подавать при своем здоровьи,
Для своей души спасенья,
Родителям поминовенья.
На том не оставьте нашей просьбы!

Рассказывал, что если слепым не подают, они проклинают:

Дай тебе, Господь, два поля крапивы
Да третье лебеды,
Да 33 беды!
Новая изба загорись,
Старая провались!

Вечером гуляли. Когда шли на Казаковку, за нами шла девочка покойного Алешки-Барина, несла пшено. "На кашу, значит?" - "Нет, одним цыплятам мать велит, а нам не дает". Мать побирается, девочка все одна дома, за хозяйку, часто сама топит. "У нас трусы есть, два, цыплят целых двенадцать..."

21 Мая

Еще лучше день, хотя есть ветерок. Ходили на кладбище. Назад через деревню. Как грязны камни у порогов! Солдат, бывший в Манджурии. Море ему не нравится. "Японки не завлекательны".

Иван рассказывал, что в Духовом монастыре (под Новосилем) есть такой древний старец, что, чтобы встать, за рушник, привязанный к костылю в стене, держится. "И очень хорошо советует".

Шкурка змеи - выползень.

Перечитываю Куприна. Какая пошлая легкость рассказа, какой дешевый бойкий язык, какой дурной и совершенно не самостоятельный тон.

23 Мая

Встретил Тихона Ильича. Говорит, что чудесно себя чувствует, несмотря на свой 80 лет, только "грызь живот проела". Сам себе сделал деревянный бандаж. "О! Попробуй-ка! Так и побрехивает!" И заливается счастливым смехом.

Мужик Василий Старуха похож на Лихунчанга, весь болен - астма, грыжа, почки. Побирается, а про него говорят: "Ишь войяжирует!"

Ездили через Знаменье к Осиновым Дворам.

Дьяконов сын. Отец без подрясника, в помочах, роет вилами навоз, а сын: "Ах, как бы я хотел прочитать "Лунный камень" Бальмонта!"

Из солдатского письма: "Мы плыли по высоким волнам холодного серого моря".

25 Мая

Все зацвело в садах.

Вчера ездили через Скородное. Избушка на поляне, вполне звериное жилье, крохотное, в два окошечка, из которых каждое наполовину забито дощечками, остальное - кусочки стекол и ветошки. Внутри плачет ребенок Марфутки, дочери Федора Митрева, брошенной мужем. А лес кругом так дивно зелен. Соловьи, лягушки, солнце за чащей осинника и вся белоснежная большая яблоня "лесовка" против избушки.

Нынче после обеда через огороды. Нищая изба Богдановых, полная детей, баб, живут вместе два брата. Дети идиоты. На квартире Лопата. Любовница Лопаты со смехом сказала, что он очень болен. Он вышел пьяный. Вид - истинный ужас. Разбойник, босяк, вся морда в струпьях, - дрался с любовницей. Пропивает землю и мельницу.

Был на мельнице. Разговор с Андреем Симановым. По его словам, вся наша деревня вор на воре. Разговор о скопцах. Мужик сказал про лицо скопца: "голомысый". Малый, похожий на скопца, жует хлеб и весело: "Вот выпил, хлебушка закусил, оно и поблажало". [...]

27 Мая. 12 ч.

Ждем Юлия.

Сплю плохо, вчера проснулся очень рано от тоски в животе и душе. Было дивное утро. Свежесть росы, ясность всего окружающего и мысли. Пять часов, а уже все давно проснулось. Все крыши дымились - светлым снизу, тонко и ярко голубым дымом. Нынче опять проснулся около пяти. День дивный, но не выходил до обеда, немного повышена температура. После обеда, часа в два - часто, часто: бам-бам-бам-бам! - набат. Побежали за сад - горит глотовская деревня. Огромный извивающийся столб дыма прелестного цвета, а ниже, сквозь дым, огромное пламя цвета уже совсем сказочного, красно-оранжевого, точно яркой киноварью нарисованного. На деревне творилось нечто ужасающее. Бешено, с дикарской растерянностью таскали из всех изб скарб необыкновенного, дикарского убожества. Бабы каждая точно десять верст пробежала, бледны смертельно, жалкие безумные лица, даже и кричать не могут, только бегают и стонут. Жара - сущий ад, конец улицы совершенно застлан дымом. В один час сгорело девять дворов. Народ со всех деревень все бежит и бежит. Бежит баба, за ней коза. Остановится, ударит козу и опять бежит, а коза за ней.

Перед вечером ходили опять на деревню. Встретили рыжего мужика, похожего на Достоевского: "Мой двор девка отстояла, я был в волости. Одна отстояла: ходит и поливает, только и всего. Давайте мне, говорит, воды, - только и всего. Ходит и поливает, ходит и поливает". И от того, что выпивши, и от умиления - слезы на глазах. "Мне давно один человек говорил: ваша деревня процветет, говорит". Подозревают, что деревню сожгли те три двора, что общество хотело выселить в Сибирь (да не выслало, ибо на высылку нужно было 900 рублей). Один из этих дворов - двор тех, что убили Ваньку Цыпляева. Возле песков встретили отца этого Ваньки. Шея клетчатая, пробковая. Рот - спеченая дыра, ноздри тоже, в углах глаз белый гной. Лысый. Потом нас нагнал еще какой-то мужик, а с ним кузнец, он-же и сельский писарь, маленький, говорливый, знаменитый тем, что он всю жизнь посвятил сутяжничеству. К каждому слову: "согласно статье" (не говоря, какой именно) и "глазомерно" (ни к селу, ни к городу).

Все последние дни цвели яблони и сирень. Из зала через гостиную в окне моей комнаты - ярко-темная зелень, низке как-бы зимний вид - белизна яблонь, еще ниже купы цветущей сирени.

28 мая

Прелестнейшая погода, и все слава Богу - и Юлий, и Евгений с нами. Евгений рассказывал об отце Николки Мудрого, которого звали Хмеру, за привычку его говорить к каждому слову "к хмеру", т. е. "к примеру". Он пьянствовал совершенно как одержимый, старуху жену убивал чуть не каждый день до полусмерти. Наконец, она сказала ему, что идет к земскому, просить, чтобы у него отобрали все имущество. И ушла к соседкам. Он посидел, посидел на пороге, потом встал, вошел в избу, взял веревку, поцеловал дочь девченку, пошел в закуту и удавился. Когда Николка (который убивал его страшно, каждый праздник) вернулся под вечер домой, он уже давно был мертв. Николка перерезал веревку, на которой он висел, вытащил его из закуты и положил на навоз возле ворот. Лапти Хмеру зачем-то снял, был в одних онучах. И они торчали серыми трубками.

Ходили в Колонтаевку. Говорили, что хорошо бы написать историю Е. с Катькой. Как он потребовал, чтобы она, его любовница, подвела ему Настьку, - "а не то брошу тебя". Лунная ночь, он с Катькой в копнах. Мать подсматривает, а разогнать боится - барин, дает денег. Коля говорил о босяках, которые перегоняют скотину, покупаемую мещанами на ярмарках. Я подумал: хорошо написать вечер, большую дорогу, одинокую мужицкую избу; босяк - знаменитый писатель (Н. Успенский или Левитов)... Евгений рассказывал: у него в саду сидели два босяка, часто ссорились и один, бывший солдат, наконец застрелил другого (с мыслью сказать, что тот сам застрелился). Холод, поздняя осень. Он перемыл в пруде рубашки, портки, снятые с убитого, надел их. Варил кашу, ночевал от холода под ящиком для яблок... Потом о последнем дне нашего отца. Исповедуясь, он лежал. После исповеди встал, сел, спросил: "Ну, как по вашему, батюшка, - вы это знаете - есь во мне _он_а ?" Робко и виновато. А священник резко, грубо: "Да, да, пора, пора собираться".

31 Мая

Прекрасная погода.

Вчера ездили осматривать Жадовскую землю, по межам, среди хлебов.

Нынче часов в пять пришел какой-то нищий солдат, пьяный, плакал, ругал и дворян, и забастовщиков, а царя то ругал, то говорил, что он, батюшка, ничего не видит. [...]

А через час еще один бродяга, в скуфье. Поразительно играл глазами, речь четкая, повышенная, трагическая: "Бог есть добро, добро в человеколюбии!". [...]

7 июня 12 г.

[...] Читал биографию Киреевского4. Его мать - Юшкова, внучка Бунина, отца Жуковского.

Поездка в Гурьево. На обратном пути ливень. Оборвался гуж, мучительно тащились по грязи.

Разговаривал с Илюшкой о казнях. Говорил, что за сто рублей кого угодно удавит, "только не из своей деревни". "Да чего-ж! Ну, другие боятся покойников, а я нет".

К Андрею Сенину приблудилась собака. "Пожила, пожила, вижу - без надобности, брехать не брешет, ну я ее и удавил".

В избе у Абакумова показывал фокусы заезжий, бродячий фокусник. В избе стояла корова. Ее "для приличия" отделили от публики "занавесом" - веретьями.

Гуляли с Юлием. Грязь, сырость, холодно. Перебирали ефремовскую компанию. Знаменитый по дерзости еврей Николаев, бивший всех в морду, Анна Михайловна, помощник податного инспектора, сборы Маши в городской сад... Ужасно!

13 Июня.

Все эти дни то хорошо, то дождь.

Вчера ездили в Осиновые дворы.

Сырой, с тучами вечер. Прошли до песков, оттуда через деревню. Стояли возле избы Григория, бывшего церковного сторожа. Сдержан в ответах. Очень вообще скрытны, хитры мужики.

У старух, когда они молятся, кладут поклоны, трещат коленки.

- "Что это ты, Тихон Ильич, грустный стал?" - "Чем грузный!"

16 Июня 12 г.

Поездка в лес Буцкого. Выгоны в селе Малинове. Мужик точно древний великий князь. Много мужиков похожих на цыган.

Ребенок, заголив белое пузо с большим пупком, заносит через порог кривую ножку.

За Малиновым - моря ржей, очаровательная дорога среди них. Лужки, вроде бутырских. Мелкие цветы, беленькие и желтые. Одинокий грач. Молодые грачи на косогоре, их крики. Пение мошкары, жаворонков - и тишина, тишина...

Потом большая дорога - и пение косцов в лесу: "На родимую сторонушку..." В лесу усадьба, полумужицкая. Запах елей, цветы, глушь. Огромные собаки во дворе. Говорят, как-то разорвали человека.

На большой дороге деревушка.

Шла отара, - шум от дыхания щиплющих траву овец.

Вечер, половина одиннадцатого. Гроза, ливень, буря. Слепит белой молнией, сполохом с зеленоватым оттенком, - в общем остается впечатление жести и лиловатого. Туча с запада. А за садом полный оранжевый месяц (очень низкий) за мотающимися ветвями сада. Небо возле него чисто. Выше красивые облака, точно из размазанных и засохших чернил.

Сейчас опять глядел в окно: месяц прозрачный и все таки нежный, молния ослепляет белым, в последний миг оставляя в глазах лиловое.

17 июня.

Ночь провел плохо, - всю ночь гроза. Просыпался в четыре. Был страшный удар.

После обеда сидел в шалаше. Что за прелестный человек Яков, как приятно слушать его. Всем доволен. "И дожжок хорошо! Все хорошо!" Был женат, пять человек детей; с женой прожил 21 год, потом она умерла и он был семь лет вдовцом. Жениться второй раз уговорили. Был у родных, пришла дурочка "хлебушка попросить". - "А хочешь замуж?" - "За хорошую голову пошла бы". - "Ну, вот тебе и хорошая голова", - сказал ей Яков про себя. Повенчались, а она "прожила с после Успенья до Тихвинской - и ушла. Меня, говорит, прежние мужья жамками, канахфектами кормили; а ты кобель, у тебя ничего нету..." Земли у него полторы десятины. - "Да что-ж, я не жадный, я добродушный".

Вечером были на выезде из Глотова, в крохотной избушке, где молнией убило малого лет 15 и девочке-ребенку голову опалило.

Видел сына Таганка - страшный, седой, древний старик.

20 Июня.

Не мог заснуть до 2 ночи. Встал в полдень. Холодновато, хмуро, дождь. Страшно ярка зелень деревьев. Сев. зап. ветер.

Перечитывал "Пут[ешествие] в Арзрум"5, - так хорошо, что прочел вслух Вере и Юлию первую главу. Перечитывал Баратынского (прозу) "Перстень" - старинка и пустяки. Как любили прежде рассказывать про чудаков, про разные "странности"!

21 Июня.

Много ветвей с зелеными листьями нарвало, накидало по аллее холодным ураганом.

Яков: "Ничаго! Не первой козе хвост ломать! Мы этих бурей не боимся!"

Читаю "Былины Олонецкого края" Барсова. Какое сходство в языке с языком Якова! Та же криволапая ладность, уменьшит[ельные] имена...

На деревне слух - будто мужиков могут в острог сажать за сказки, кот[орые] мы просим их рассказывать.

Пришел Алексей (прообраз моего Митрофана из "Деревни"). Жалкий, мокрый, рваный, темный, глаза слабые, усталые. Все возмущается, про что-нибудь рассказывает и - "вот бы что в газетах-то пронесть!" Жил зимой в Липецке, в рабочем доме, лежал больной, 41 градус жару. Ужасно!

Холод нынче собачий. У меня болит все тело, жилы под коленками.

Яков в непрестанном восхищении перед своим хозяином, - в холопском умилении. Часто представляет его, - у того будто бы отрывистый говор, любовь к странным выходкам, к тому, что бы озадачить человека чем-нибудь неожиданным.

- Придешь к нему, взлохматишь нарочно голову... "Ай ты с похмелья, Яков?". - С похмелья, Александр Григории... "Ну на, выпей сотку! Живо!" - А то сидишь - удруг мальчишка бежит: "Скорей, хозяин кличет!" Я со всех ног к нему: что такое, А. Г., что прикажете?" "Садись!" Сел. "Пей!" И ставит на стол бутылку, и с торжеством: "А ведь сад-то я снял!". [...]

У Якова один сын в солдатах (его жена и правит домом летом), другой хромой, пьяница, сапожник, "отцу без пятака латки не положит", а как нужда - к отцу: "Батя, помоги!"

23 Июня.

В 6 Ґ утра уехал Юлий. Скучно и жалко его. Стареет, слабеет.

Вчера северная холодная погода. Прошли в Остров, вернулись через деревню. Пьяный, довольно молодой мужик, красное лицо, губы спеклись, ругает своего соседа. Вид разбойника, того гляди убьет.

Рагулин рассказывал, как их бил Гришка Соловьев. Один из них схватил черпак и ударил Гришкину беременную мать по животу, хотя она-то была совсем не при чем. Скинула.

Были с Колей на Казаковке, в той избе, куда ударило грозой. Никого нету - мать в поле навоз "бьет", отец в Ливнах - пропал, спился, - девка "на месте"; в избе два ребенка - одному мальчишке 3 года, другому лет 10. Этот трехлетний (идиот) сидит без порток, намочил их, "в чугун с помоями вляпался". Изба крохотная и мерзость в ней неописуемая - на лавке разбитые, гнилые лапти и заношенные до черноты, залубяневшие онучи, на полу мелкая гниющая солома, зола, на окне позеленевший самоварчик...

24 Июня.

Проснулся поздно. С утра был дождь.

Все грустно об Юлии, ужасно жаль его. Вот уехал и точно не бывало ни его, ни времени с ним.

После обеда прошли через кладбище на деревню. Изба Федора Богданова, выглядывает баба. Коля зашел раз в рабочую пору к ней, а она лежит среди избы на соломе - вся черная, глаза огненные - рожает. Четыре дня рожала - и ни души кругом! Вот это "рождение человека"!

Посидели с Яковом.

- Яков Ехимыч!

- Аюшки?

- Ты что любишь из кушаний?

- Моя душа кривая, все примая. И мед - и тот прет. А я всего раз сытый был - когда на сальнях, на бойнях под Ельцом жил.

Потом разговор о старости, о смерти. Я рассказал ему о Мечникове.

- Да, конечно, стараются, жалованье получают...

26 Июня.

Холода, сумрачно, нынче несколько раз принимается дождь. Сидели опять с Яковом, он начал было рассказывать "Конька-Горбунка" - чудесно путает чепуху - потом надоело, бросил.

Были на мельнице. Грязь, дождь, скука, один Абакумов не унывает, энергия неугасимая.

Мужик, поднимая меру с рожью, прижимая ее к животу, высоко задирает голову.

[В архиве я нашла письмо (написанное карандашом) в конверте, адресованном П. А. Нилусу (почтовый штемпель 5. 7.12): ]

Едем - я, Вера и Коля - в гости к Александру Сергеевичу Черемнову [...] Были в Москве. Почти набран том моих новых рассказов. Как его озаглавить? В нем все только о Руси - о мужиках да "господах". "Смерть", "Крик" оставил для другого тома, если Бог даст его. Как озаглавить? Придумай! "Русь"? "Наша душа"? Или просто "Повести и рассказы"?6 [...]

7 Июля 12 г. Клеевка, Себежский уезд.

Гостим у Черемнова.

В Глотове замучил дождь. Выехали оттуда 29 июня в Москву. В Москве пробыли до утра 4-го. Здесь тоже дождь.

Перебирали с Юлием сумасшедших, вернее, "тронувшихся", в нашем роду: дед Ник. Дм., Олимпиада Дмитриевна, Алексей Дм., Ольга Дм., Владимир Дм., Анна Вл. (Рышкова), Варвара Никол, (сестра нашего отца), Анна Ивановна (Чубарова, урожденная Бунина). Впрочем, все они "трогались" чаще всего только в старости.

Наше родословие: прадед - Дм. Семеныч, его дети - Ник. Дм., Олимпиада Дм., Алексей, Ольга, Владимир. У Дм. Сем. был брат Никифор Семен., его сын - Аполлон, а у Аполлона - Влад. и Федор. Дмитрий Сем. служил в гвардии в Петербурге.

Яков Ефимыч рассказывал, что он иногда и теперь "кой с кем" занимается ("займается"), - с какой-нибудь "пожилой бабочкой":

- Ну, сделаешь ей там валёк (валёк для битья белья) - вот и расход весь...

Про смерть:

- Вона, чего ее бояться! Схоронят з'ызбой (за избой), помянут п... ой.

Про облака:

- Облака, они толстые, непревают, выспарение делают.

Ходил перед отъездом к Рогулину, записывать его сказки. Хозяева пьют чай, их мальчишка конфоркой от самовара об стену - и с радостно-жуткой улыбкой к уху ее: она гудит и щекочет.

[13 июля Бунин пишет Нилусу из Клеевки (Витебская губ.): ]

[...] Я вял и бесплоден. Жить здесь очень приятно. Край оригинальный - холмистый, лесистый, пустынный, редкие маленькие поселки среди лесов, хлебов мало. Но погода была почти все дни дурна. Я простудился, немножко повалялся в насморке. И все только читаю. [...]

[Продолжение записей: ]

12 Августа 12 г., Клеевка.

Девятого ходили перед вечером, после дождя, в лес. Бор от дождя стал лохматый, мох на соснах разбух, местами висит, как волосы, местами бледно-зеленый, местами коралловый. К верхушкам сосны краснеют стволами, - точно озаренные предвечерним солнцем (которого на самом деле нет). Молодые сосенки прелестного болотно-зеленого цвета, а самые маленькие - точно паникадила в кисее с блестками (капли дождя). Бронзовые, спаленые солнцем веточки на земле. Калина. Фиолетовый вереск. Черная ольха. Туманно-синие ягоды на можжевельнике.

Десятого уехали в дождь Вера и Юлий; Вера в Москву, Юлий в Орел.

Нынче поездка к Чортову Мосту. В избе Захара. Угощение - вяленые рыбки, огурцы, масло, хлеб, чай. Дождь в дороге.

С необыкновенной легкостью пишу все последнее время стихи. Иногда по несколько стихотворений в один день, почти без помарок.

[В августе Бунин ездил на Кавказ, из-под Гурзуфа, из Су-Ук-Су послал Нилусу 31 августа открытку. В октябре - Москва, где остановился в Лоскутной гостинице, на бумаге которой 20 окт. пишет Нилусу письмо: ]

[...] Неужели не приедешь на юбилей?! Ты с ума сошел! Вот так друг! Как! Не найти 50 целковых на проезд! Отказываюсь верить! [...]

[Дело в том, что 28 октября праздновалось 25-летие литературной деятельности Бунина. У Веры Николаевны отмечено: ]

Днем у нас прием депутации, dejeuner dinatoire в зале Лоскутной. Масса цветов. Вечером банкет7.

[12 ноября Бунин в открытке Нилусу пишет: "[...] замотался. Едем нынче заграницу. [...]" Через Варшаву, Вену, Венецию, Неаполь Бунины в декабре приехали опять на Капри. С ними приехал и Ник. Ал. Пушешников. Судя по конспекту Веры Ник., Бунин в декабре написал "Преступление", "Князь во князьях" и "Вера".] 

1913

[В дневничке-конспекте В. Н. записано: ]

- Новый год у Горьких, Ян читал.

[В открытке Нилусу (почтовый штемпель 25.1.13, Capri) Бунин, между прочим, пишет: ]

Писал во все руки, переписывал - кое-что отправляю. Сочинил 4 небольших рассказа. [...] Был Андреев 4 дня, пьянствовал, зацеловывал меня и говорил дерзости.

[У В. Н. записано, что за январь и февраль Иван Алексеевич написал: "Илья Пророк", "Забота", "Будни", "Личарда", "Последний день", "Вина", "Иоанн Рыдалец", "Копье Господне", "Псальма".

В марте: "Ян пишет "Чашу жизни". Нервен, раздражителен, придирчив".

В письме Нилусу, написанном на бумаге Grant Hotel Quisisana, Capri от 2 марта/17 февр. 1913, Бунин сообщает: ]

[...] Шлю тебе, Петр один из рассказов, написанных мною. Есть еще штук 5 - лучше. [...] Глупейшая зима - дожди, бури. Чувствую себя паршиво. [...]

Жил Шаляпин неделю. Я ему закатил обед - он пел после обеда часа два. Весь отель слушал, трепетал.

[У В. Н. записано, что Шаляпин приехал 2 февраля.

В конце марта: Отъезд домой. Неаполь, Генуя... Швейцария, высоко снега. Яну очень плохо. Инсбрук. Вена.]

[17/3 апр. открытка Нилусу: ]

Вчера приехали в Вену. Завтра-послезавтра думаем выехать отсюда на Одессу - или по ж. д., или по Дунаю. Иду наводить справки. [...]

[Запись В. Н.: ]

[...] Скандал на границе из-за книг. Разъезд: Ян в Одессу, Коля в Глотово, я - в Москву.

[В середине апреля вернулся в Москву и Бунин.

29 апреля: Отъезд в Петербург.

В середине мая Бунины поселились на даче Ковалевского под Одессой: Федоровы, Нилу с, Юлий Алексеевич, - записывает В. Н.

Сохранилась перепечатанная на машинке запись Бунина: ]

26 Июля 1913 г., дача Ковалевского (под Одессой)

Нынче уезжает Юлий. А наступила дивная погода. Страшно жалко его.

Каждое лето - жестокая измена. Сколько надежд, планов! И не успел оглянуться - уже прошло! И сколько их мне осталось, этих лет? Содрогаешься, как мало. Как недавно было, напр. то, что было семь лет тому назад! А там еще семь, ну, 14 - и конец! Но человек не может этому верить.

Кончил "Былое и думы"1. Изумительно по уму, силе языка, простоте, изобразительности. И в языке - родной мне язык - язык нашего отца и вообще всего нашего, теперь почти уже исчезнувшего племени.

[Записи В. Н.: ]

Июль: Овсян[ико]-Куликовские, Куровск[ий]. "При дороге". Ян читал "Я все молчу". Август, Сентябрь, Октябрь: Лоскутная. 50-летие Русских Ведомостей. Речь Яна. Банкет. Скандал. Инцидент Строева и Бун[ина].

Приезд в Москву.

М. Ф. Андреева.

"Среда" у Телешовых - Я все молчу. Ноябрь: "Среда" в кружке - "Чаша жизни". Продажа дома2.

Декабрь: 4 - Ян в Петербурге. Именины Белоусова. 6-го вернулся. [...] Сборы за границу [...]

20 - отъезд. [...] Берлин, Мюнхен, Бреннер-Пасс, Меран3, Рим, Неаполь, Капри. Горькие уехали. Мать Ек[атерины] П[авловны], Кончевская, Черемновы. 

1914

[Сохранились рукописные странички с записями Бунина: ]

Капри 1/14 Янв. 14 г.

Позавчера с Верой и с Колей приехали на Капри. Как всегда, отель "Квисисана".

Горький и Кат. Павл. с Максимом уехали в Россию, он на Берлин, она на Вену.

Вчера встречали Нов. Год: Черемновы, вдова революционера и "историка" Шишко с психопаткой своей дочерью, Иван Вольнов, Янина и мы.

Ныне весь день проливной дождь. Кляну себя, что приехал. Италия зимой убога, грязна, холодна да и все давно известно-переизвестно здесь.

2. I. 14

Проснулся необычайно поздно - в 9: дождь, буря (со стороны Амальфи).

Потом временами солнечно, временами сыро. Очень прохладно. [...]

Вечером на даче Горького - там живет Шишко и мать Катерины Павл. - старозаветнейшая старуха: воображаю, каково ей жить ни с того ни с сего среди эмигрантов, бунтарей! И с трепетом в душе: шутка-ли, за какую знаменитость попала ее дочка!

4. I. 13 [14]

Весь день мерзкая погода. В газетах о страшных метелях в России. Землетрясение на итальянских озерах.

Лень писать, вялость - и беспокойство, что ничего не делаю.

5. I. 14

Отчаяние - нечего писать!

Солнечно и холодно.

6. I. 14

То же. А день прелестный.

7. I. 14

Пасмурно, прохладно. Пожар в Квисисане.

8. I. 14

Ужасная погода. Опять боль в боку (в правом) ниже ребер, возле кости таза.

9. I. 14

Весь день дождь. Боль.

Старухи (мать К. П. и Шишко) - "сюжет для маленького рассказа". Шишко была в дружбе с Э. Реклю, с Кропоткиным.

11. I. 14

Прохладно, но чудесно.

Начал "Человека" (Цейлонский рассказ)1. [...]

23. I. 14

Едем с Колей в Неаполь.

24. I. 14

Вчера из Неаполя ездили в Салерно. Удивительный собор. Пегий - белый и черно-сизый мрамор - совсем Дамаск. Потом в Амальфи.

Ночевали в древнем монастырском здании - там теперь гостиница. Чудесная лунная ночь.

Необыкновенно хорошо, только никаких муратовских сатиров2.

25. I. 14

Выехали из Амальфи на лошадях. [...] Дивный день.

[Записи В. Н. в дневничке-конспекте: ]

Март - Отъезд с Капри, Неаполь. [...] Рим - Страстная, Храм Св. Петра. [...] Сад Боргезе. Катание по Риму. [...] Венеция. [...] В Триесте на пароход. Аббация. [...] Фиумэ.

30 марта ст. ст. Пасха Катол. вечером отъезд в Загреб. [...] Будапешт. [...] Отплытие вниз по Дунаю к Черному морю. [...]

Астма3 заставляет нас пересесть в поезд. [...] Бухарест. Провинция румынская. [...]

5 апреля в Одессе. [...]

Москва, Скатертный пер[еулок] и Княжий Двор. [...]

Среда: "Братья".

Май: Отъезд в Одессу. Дача Ковалевских. [...] Зайцев 10 дней у нас. [...]

[В "Происхождении моих рассказов" Бунин вспоминает: "В июне 14 года мы с братом Юлием плыли по Волге от Саратова до Ярославля [...]". Вероятно, ко времени этой поездки и относятся следующие дневниковые записи, сохранившиеся в рукописи: ]

19. VI. 1914.

На корме грязь, вонь, мужики весь день пьют. Какой-то оборванный мальчишка бесстрастно поет:

Запала мысль злодейская:
Впотьмах нашел топор...

Приземистый, пузатый монах в грязном парусиновом подряснике, желтоволосый, с огненно-рыжей бородой, похожий на Сократа, на каждой пристани покупает ржавые таранки, с золотисто-коричневой пылью в дырах выгнивших глаз.

Вечер, Жигули, запах березового леса после дождя. На пароходе пели молебен.

20. VI. 1914

Половина девятого, вечер. Прошли Балахну, Городец. Волга впереди - красно-коричнево-опаловая, переливчатая. Вдали, над валом берега в нежной фиолетовой дымке, - золотое, чуть оранжевое солнце и в воде от него ослепительный стеклянно-золотой столп. На востоке половинка совсем бледного месяца.

Одиннадцать. Все еще не стемнело как следует, все еще впереди дрожат в сумраке в речной ряби цветистые краски заката. Месяц справа уже блещет, отражается в воде - как бы растянутым, длинным китайским фонарем.

21. VI. 14. В поезде под Ростовом Великим.

Ясный, мирный вечер - со всей прелестью июньских вечеров, той поры, когда в лесах такое богатство трав, зелени, цветов, ягод. Бесконечный мачтовый бор, поезд идет быстро, за стволами летит, кружится, мелькает-сверкает серебряное лучистое солнце.

[А вот страничка, написанная уже старческим почерком Ивана Алексеевича: ]

В начале июля 1914 г. мы с братом Юлием плыли вверх по Волге от Саратова, 11 (одиннадцатого) июля долго стояли в Самаре, съездили в город, вернулись на пароход (уже перед вечером) и вдруг увидали несколько мальчишек, летевших по дамбе к пароходу с газетными клочками в руках и с неистовыми веселыми воплями: Екстренная телеграмма, убийство австрийского наследника Сараева [в Сараеве. - М. Г.] в Сербии.

Юлий схватил у одного из них эту телеграмму, прочитал ее несколько раз и, долго помолчав, сказал мне:

- Ну, конец нам! Война России за Сербию, а затем революция в России... Конец всей нашей прежней жизни!

Через несколько дней мы вернулись с ним на дачу Ковалевского под Одессой, которую я снимал в то лето и на которой он гостил у меня, и вскоре началось сбываться его предсказание.

В августе мы уже должны были вернуться в Москву. Уже шла наша война с Австрией.

[Сохранилась еще одна рукописная запись этого времени: ]

28. VII. 1914. Дача Ковалевского, под Одессой.

Половина двенадцатого, солнечный и ветреный день. Сильный, шелковистый, то затихающий, то буйно возрастающий шум сада вокруг дома, тень и блеск листвы в деревьях, волнение зелени, мотанье туда и сюда мягко гнущихся ветвей акаций, движущийся по подоконнику солнечный свет, то яркий, то смешанный с темными пятнами. Когда ветер усиливается, он раскрывает зелень и от этого раскрывается и тень на меловом потолке комнаты - потолок, светлея, становится почти фиолетовый. Потом опять стихает, опять ветер уходит куда-то далеко, шум его замирает где-то в глубине сада, над морем...

Написать рассказ "Неизвестный". - "Неизвестный выехал из Киева 18 марта в 1 ч. 55 дня..." Цилиндр, крашеные бакенбарды, грязный бумажный воротничек, расчищенные грубые ботинки. Остановился в Москве в "Столице". На другой день совсем тепло, лето. В 5 ч. ушел на свадьбу своей дочери в маленькую церковь на Молчановке. (Ни она и никто в церкви не знал, что он ее отец и что он тут.) В номере у себя весь вечер плакал - лакей видел в замочную скважину. От слез облезла краска с бакенбард...

[9 ноября Бунин пишет из Москвы Нилусу: ]

Дорогие друзья, газеты на этот раз правы - я болен, не так тяжко, как пишут, но болен: недели две держалась инфлуэнца, доходило иногда чуть не до 40®, теперь - уже с неделю - держится боль в правой брови и в глазу, временами, чрезвычайно мучительная. Почти ничего не могу делать, не могу долго читать и писать. [...]

Вера поехала в Вязьму - повидаться с Павликом4, который направляется на войну. В Москве уже зима. [...]

[25 декабря 1914 г., на бланке "День печати" в Москве: Редакционный комитет по изданию Московского Сборника _на_ _помощь_ _жертвам_ _войны_ обращается к Вам с просьбою принять безвозмездное участие в этом сборнике и прислать рассказ или стихотворение (на любую тему) не позже 15 января 1915 года по адресу: Москва, Покровский бульвар, 18, Ник. Дм. Телешову. (Ив. Бунин, В. Вересаев, Н. Телешов). ]

Дорогой друг, вот сборник, в котором тебе следовало бы принять участие. С Вересаевым мы во вкусах не сходимся, а Телешов слаб духом, посему есть шанс [...], что тебе могут отказать, но не обращай на это внимания [...]

Через неделю думаю ехать на месяца два или полтора в деревню - в ножки бы тебе поклонился, если бы ты немедля послал туда ружье и патроны. [...]

P. S. Был долгий скандал в "Книгоиздательстве"5. Я отказался от редакторства.

Примечания

1912

1. На бумаге Grand Hotel Quisisana, Capri.

2. В. Н. с Н. Пушешниковым совместно переводили "Грациэллу" Ламартина.

3. Сестра Бунина, М. А. Ласкаржевская.

4. Славянофил Иван Киреевский.

5. Произведение А. С. Пушкина.

6. В письме от 12 августа из Клеевки, Бунин сообщает Нилусу: Книгу назвал "Суходол". Повести и рассказы 1911-12 г. Больше ничего не придумаешь. [... ]

7. О праздновании юбилея см. Бабореко, стр. 177-181. 

1913

1. Произведение А. Герцена.

2. Видимо, в ноябре Бунин был на Кавказе, так как 17 ноября 1913 г. он послал Нилусу открытку: "Дорогие, я опять в Москве: проклявши Кисловодск, простудившись там вдребезги, позавчера вернулся. Больной и пишу".

3. Судя по открытке Нилусу, были и в Вероне. 

1914

1. "Братья" (?)

2. Ссылка на "Очерки Италии" П. Муратова.

3. У Н. А. Пушешникова был припадок астмы.

4. Брат Веры Николаевны, Павел Ник. Муромцев.

5. "Книгоиздательство писателей".

© 2000- NIV